Невидимый папа

Я помню его руки. Не потому, что они меня обнимали или гладили по голове, а потому, что они всегда были заняты. Они чинили утюг, перебирали инструменты в гараже или просто лежали на подлокотниках кресла, сжимая газету. Газета — вот главный артефакт моего детства. Шуршащая стена, за которой прятался человек по имени «папа».

Я выросла в тени этого шуршания. В прямом и переносном смысле. Папа был дома всегда и никогда. Он приходил с работы, ужинал (молча), садился в кресло и утыкался в свой печатный мир. Мама что-то рассказывала про свой день, про школу, про мои оценки. Он изредка мычал в ответ, даже не поднимая глаз. Иногда мне казалось, что он глухой. Но потом я специально начинала греметь посудой или громко включала телевизор, и он тут же рявкал: «Сделай потише!» Значит, слышал. Просто не хотел слышать меня.

Перейти в каталог

Я долго не могла сформулировать, чего именно мне не хватало. У нас было все: еда, одежда, игрушки на Новый год. Меня не били и не кричали на меня. Но в доме стояла вакуумная тишина, которая засасывала все детские радости и горести. Я приходила из школы с победой на конкурсе чтецов. «Пап, я заняла первое место!» — «Молодец, — звучало из-за газеты. — Иди уроки делай». Я плакала ночью из-за ссоры с подругой. Утром за завтраком я сидела с красными глазами. Он смотрел в тарелку и молча жевал бутерброд.

Самое страшное — я перестала пытаться. Классе в шестом я поняла: его не пробить. Это как биться головой о бетонную стену. Бесполезно и больно. Я превратилась в такого же призрака. Мы жили в параллельных мирах, пересекаясь только на кухне за едой. Я злилась на маму за то, что она это терпит, но сейчас я понимаю: она просто устала биться в эту стену раньше меня. Я поклялась себе, что у меня всё будет иначе. Что мой ребенок никогда не будет чувствовать себя пустым местом в доме собственных родителей.

Когда родилась моя дочь, Вера, я вцепилась в эту идею как в спасательный круг. Я решила стать идеальной матерью — той, что слушает, слышит, понимает. И первое время казалось, что у меня получается. Я водила её на кружки, читала на ночь, обсуждала мультики.

Но дьявол, как известно, кроется в мелочах. Однажды, когда Вере было лет пять, я пришла с работы вымотанная в ноль. Сокращение бюджета, аврал, начальник-самодур. Я мечтала только об одном: залезть в ванну и провалиться в молчание. Но Вера встретила меня в коридоре, сияющая, с рисунком в руках.

— Мама, мама, смотри! Я нарисовала нашу семью!

— Подожди, доча, я переоденусь, — бросила я, скидывая туфли.

— Но ты посмотри! Это ты, это я, это папа, а это наш кот!

— Да, красиво. Очень. Я сейчас приду, — сказала я уже из комнаты, переодеваясь в домашнее.

Я вышла через пять минут. Вера всё ещё стояла в коридоре. С тем же рисунком. Но сияние с её лица исчезло. Оно стало каким-то... знакомым. Застывшим. Она молча протянула мне рисунок и ушла в свою комнату, не сказав ни слова.

Я посмотрела на рисунок. Он и правда был чудесным, с огромным солнцем и радугой. А потом я перевела взгляд на свои руки, которые только что машинально вешали пальто в шкаф. И меня накрыло ледяной волной ужаса. Я увидела своего отца. Вернее, его жест. Ту самую небрежную отмашку: «Отстань, я занят». Я не сидела в кресле с газетой. У меня был более современный аналог — усталость и бытовые хлопоты. Но суть была той же самой. Я только что отгородилась от своего ребёнка точно такой же невидимой, но непроницаемой стеной. Я отмахнулась от её мира, от её радости, от её «смотри!» ради пяти минут своего покоя. В тот вечер я долго сидела на краю её кровати, гладила спящую Веру по голове и тихо ревела. Я поняла, что генетика молчания — самая страшная наследственность. Её нельзя увидеть в анализах крови, но она передается вернее любой болезни.

Мой папа не был злым человеком. Он просто, как я теперь понимаю, тоже был ребенком, которого когда-то не дослушали. Он не знал, как по-другому. Он молчал, потому что думал, что главное — это кормить и одевать. А всё остальное — блажь.

Но ребенку не нужен просто кормилец. Ребенку нужно зеркало. Чтобы видеть в глазах родителя отражение своих чувств. Когда я делилась победой, а папа молчал, я чувствовала, что победа ничего не стоит. Когда я плакала, а он не замечал, я чувствовала, что моя боль ничтожна. Его молчание говорило громче любых слов: «Ты не важна. Твоего мира не существует». Это осознание в коридоре с Верой стало для меня моментом истины. Я поклялась себе, что разорву этот круг.

Теперь, когда я прихожу с работы, я заставляю себя сесть на корточки, посмотреть Вере в глаза и выслушать её. Даже если я валюсь с ног. Даже если новость про сломанную куклу кажется мне ерундой по сравнению с моими проблемами. Потому что для неё в эту секунду это — всё.

Я не идеальна, я срываюсь. Но каждый раз, когда я чувствую желание отмахнуться, закрыться в телефоне или уйти в свои мысли, я вспоминаю тот рисунок и лицо отца, наполовину скрытое газетой. Мой папа стал невидимым для меня задолго до того, как мы перестали общаться во взрослом возрасте. Он исчез задолго до своей физической смерти.

Молчание отца в моем детстве стало моим главным уроком. Оно научило меня не тому, каким должен быть родитель, а тому, каким быть нельзя ни в коем случае. Оно кричит во мне до сих пор, заставляя каждый день делать выбор: закрыться в раковину или открыться миру своей дочери.

Я не хочу стать невидимой для своей дочери при жизни. Я хочу, чтобы однажды, когда меня не станет, она вспоминала не шорох газеты, а звук моего голоса, который говорил: «Я тебя слышу. Ты есть. Ты важна». И кажется, только ради этого стоило пережить всё то безмолвие, которым было наполнено моё собственное детство.

А каким был ваш отец? Какие уроки он вам преподал?